April 2nd, 2005

natasha

О классиках и о себе

Тот, кто решается на такой поступок - перечитать классику без
предубеждения - сталкивается не только со старыми авторами, но и с самим
собой... Дата, когда впервые был раскрыт Достоевский, не менее важна, чем
семейные годовщины.
Из Вайля и Гениса


Странные мысли приходят на ум, когда появляется время читать не то, что необходимо для работы, модно, только что опубликовано, etc. Чем больше читаешь современную литературу, тем больше тянет на классику. Это даже не то, что Битов назвал "борьбой со школьным курсом русской литературы", а поиск душевного равновесия, поиск лучших формулировок того, что хотелось бы сказать самой.

Помню, как в аспирантскую пору довелось мне сидеть на банкете напротив САМОГО Омри Ронена. Я смотрела на него, рассказывающего почти интимные вещи из биографий Ходасевича, Иванова, Берберовой, потягивающего специально для него выставленную на стол какую-то особую вишневую наливку, окруженного хорошенькими студентками РГГУ, и думала: "Вот человек, который знает о литературе все". Небожитель. И тогда я поняла, что хочу хоть как-то прикоснуться к великому миру западной русистики. Если не стать великой, то хотя бы поучаствовать. Как-то заслужить право произносить имена классиков с нотками фамильярности в голосе.

Потом была первая попытка поучиться в американском университете на кафедре славистики. Не в самом плохом, заметим, университете, но и не в Анн Арборе. В первый же месяц пришло осознание горькой истины - небожителей очень мало, а основная категория западной русской филологии, близкой к периферии - русские жены американцев. Похожие друг на друга, как родные сестры, одеждой, голосами, безобразным акцентом, способностью превратить академический мир в склочную конуру школьной учительской. И еще безапелляционным невежеством. Они считают себя в праве преподавать русский язык и литературу на том простом основании, что с рождения говорят на этом языке. Мне довелось поприсутствовать на лекции одной такой дамы. Она объясняла студентам, что "фамилия Рогожин - это от русского слова "рогожа" - "you know, guys, a piece of dirty fabric" - и это говорит обо всех пороках и грязных стремлениях персонажа. А Мышкин - "is quiet and harmless as a mouse". Американские студенты доверчиво конспектировали этот bullshit. "You know, guys, - разливалась дама, - I'd wish I had time to do some research about meaningful names in Russian literature. It could be a brilliant project". Я понадеялась, что у дамы никогда и не появится свободного времени для этого великого начинания.

Потом дела пошли еще хуже. Оказалось, что по учебному плану я должна посещать спецсеминар, посвященный мотивам проституции в творчестве Нины Садур. Вела его такая же филологиня, уже который год пытавшаяся перейти от неблагодарной славистики под сень процветающих и модных Women's Studies. По этому поводу она даже написала научный труд. Что-то про образ женщины в современной русской литературе. Female identity. Правда, несмотря на модную тематику, труд к печати не принимали (я злорадно решила, что из-за скверного английского), но от необходимости участвовать в ее семинарах меня это не избавляло. Поскольку я так и не смогла решить для себя, какое явление я считаю более асоциальным - проституцию или творчество Нины Садур, я оставила и семинар, и университет, и сбежала в Москву защищать диссертацию у небожителя московского.

С тех пор мне довелось и поучиться, и поучить. Некоторые иллюзии развеялись. Анн Арбор не кажется больше ни недосягаемым, ни желанным. И вот теперь вынужденный-вымученный тайм-аут. Я беру в библиотеке русскую классику, и читаю ее собраниями сочинений - от первого тома до писем и комментариев. Каждую страницу, каждую строчку. Читаю я быстро, поэтому дело идет хорошо.

Кажется, еще немножко, и я пойму что-то очень важное и правильное.
natasha

Про заек

Американцы праздновали Пасху в прошлое воскресенье. Это означает, что все магазины были закрыты, а ни в одно кафе не прорваться, если заранее не заказан столик.

Вчера я брала диск в видеопрокате, и работавший там юноша предложил в нагрузку к фильму не только традиционно-пластмассовый поп-корн, но и уцененных пасхальных зайцев. В ассортименте были зайцы-леденцы, зайцы-шоколадки, зайцы-зефиринки, и несъедобные зайцы в форме корзинки непонятного назначения. Все со скидкой 80 процентов.

Несколько лет назад, когда я еще недостаточно хорошо была знакома с символикой американских праздников, мой креативный преподаватель на курсах немецкого языка придумал домашнее задание: написать поздравление с соответствующим праздником на открытках, которые он раздал студентам. Рождество и день Благодарения удалось идентифицировать без труда, картинка с пирогом и свечками тоже не вызывала особых сомнений. Озадачила открытка, изображающая дебиловатого кролика с букетом ромашек. Поскольку идею с 8-м марта пришлось отмести из-за непопулярности этого праздника в цивилизованном мире, отправилась за консультацией к соседям.

Так я узнала, что кролик - это Easter Bunny. Соседи пережили культурный шок от моего невежества. "А что, - недоумевали они, - в России на Пасху не красят яйца?"
"Почему же, - говорю, - красят".
"Ну а кто же, по-твоему, приносит эти прекрасные разноцветные яйца детишкам?"
Я озадачилась. Потом предположила, что раз яйца куриные, то, должно быть, их приносит курица.
"Нет, - говорят мои американские соседи, - ты просто не в курсе. Яйца приносит заяц".

Так одной биологической мистерией в моей жизни стало больше. Каждую весну, когда во всех витринах появляются дурацкие розово-голубые Easter Decorations, я мучаюсь вопросом: "А почему, собственног, заяц?"